'39
Песня пришла к Брайану Мэю ночью, буквально. Он проснулся посреди ночи и сразу начал записывать слова. Астрофизик, так и не защитивший на тот момент диссертацию, вложил в трёхминутную балладу то, что не помещалось в научные статьи: специальную теорию относительности Эйнштейна, замедление времени и парадокс близнецов Ланжевена. Группа добровольцев отправляется в космос в году '39 — век не уточняется — и возвращается на Землю через год по корабельным часам. На Земле прошло сто лет.
Это была первая песня, которую Мэй написал для A Night at the Opera. И, как The Prophet's Song, — глубоко личная вещь. Только если The Prophet's Song звучала как пророчество, то '39 оказалась чем-то вроде тихой исповеди, спрятанной в научно-фантастический сюжет.
Астрофизика, замаскированная под фолк
Через шесть лет после Space Oddity Дэвида Боуи Мэй обратился к тем же темам: космическое одиночество, потеря всех ориентиров, невозможность вернуться к тому, что любишь. Герой '39 поёт «Разве ты не слышишь мой зов, хотя тебя отделяют многие годы», и в этом отчаянии он так же одинок, как Майор Том Боуи, плывущий в своей жестяной банке далеко над Луной. В тексте упоминаются «the score brave souls inside», двадцать астронавтов-добровольцев. Планета Меркурий находится на расстоянии 0,39 астрономической единицы от Солнца. Совпадение, но для астрофизика в группе с таким названием трудно не заметить.
За космической метафорой стоял вполне земной опыт. В интервью BBC Radio One в 1983 году Мэй признался, что думал о романе Германа Гессе «Сиддхартха», где герой, возвращаясь к реке после долгих лет странствий, видит мир в новом свете. «Я чувствовал нечто подобное по отношению к своему дому, побывав вдали и увидев этот совершенно другой мир рок-музыки», говорил Мэй. Тоска по дому, по людям, которые стареют, пока тебя нет: эта тема проходит через всё его творчество — Long Away, Sleeping on the Sidewalk, позже Leaving Home Ain't Easy. '39 — самая красивая её формулировка: ты вернулся, но мир изменился без тебя.
Двенадцать струн и пари с Диконом
Роджер Тейлор назвал '39 коротко: «научно-фантастический спейс-фолк». По звуку это действительно чистый фолк с отчётливым привкусом американского кантри — большой барабан на сильную долю, тамбурин на слабые, слаженные бэк-вокалы на припевах. Журналист Говард Генслер заметил, что песня могла бы сойти за трек с альбома Crosby, Stills & Nash.
Главным инструментом стала двенадцатиструнная акустика Мэя — Ovation Pacemaker 1615, до этого почти не использовавшаяся. При записи Мэй применил старый музыкантский приём: поменял местами некоторые струны. Эта небольшая скордатура упрощала атаку и давала гитаре более яркое, «проецирующее» звучание — оно слышно с первых же нот.
Отдельная история — контрабас Джона Дикона. Дикон никогда прежде не играл на контрабасе в студии, и Мэй не упустил случая подшутить: поспорил, что басист не сможет записать партию без единой фальшивой ноты. Дикон выиграл пари за несколько дней, впечатлив всех в студии безупречным исполнением. Позже, с 1977 года, он стал использовать на концертах безладовый Fender Jazz Fretless Bass — отсутствие ладов позволяло имитировать звук контрабаса при живом исполнении '39.
Мэй сам спел главную партию, редкость для Queen. Тейлор и Меркьюри поддержали его гармониями, причём Роджер берёт на себя верхние ноты с заметной лёгкостью.
Сингл, которого не было
Не все в группе разделяли привязанность Мэя к этой песне. В мае 1976 года Фредди Меркьюри сказал Record Mirror: «Это что-то очень-очень непохожее на Queen. Думаю, выйдет на би-сайде You're My Best Friend. Это то, что Брайан хотел сделать, и это мило». Снисходительный тон Фредди контрастирует с тем, как серьёзно Мэй относился к песне. '39 действительно вышла би-сайдом — и это до сих пор одно из главных сожалений гитариста.
Брайан МэйУ тебя есть свои детища, если ты пишешь песни, и ты хочешь, чтобы их услышали широко. И если ты упускаешь этот шанс, он уходит навсегда. […] В моём случае это Long Away и '39 с этого альбома — она могла бы стать синглом. […] Если песня не становится синглом, у неё нет возможности стать частью жизни людей
Песня не стала частью жизни миллионов, но стала одной из самых любимых среди преданных поклонников Queen. Среди них оказался молодой Джордж Майкл, который признавался, что постоянно слушал '39 в юности в Нью-Йорке. 20 апреля 1992 года, на трибьют-концерте памяти Фредди Меркьюри на «Уэмбли», Майкл исполнил эту песню. Без его инициативы '39 вообще не попала бы в сет-лист: он сам попросил спеть именно её.
На сцене
'39 открыла акустический сегмент концертов Queen летом 1976 года, фактически став первой песней группы в этом формате. На ранних выступлениях Мэй играл на шестиструнной Martin D-18, а не на студийной двенадцатиструнной Ovation. С 1977 года он перешёл на Ovation Pacemaker 1615. В 1976 и 1979 годах песню играли на каждом концерте. Мэй и Фредди возвращались к ней ещё в 1984 и 1986 годах.
Любопытная деталь: на записи главную вокальную партию поёт Мэй, но на концертах лид всегда брал Фредди. Живые версии оборачивались испытанием: все три вокалиста с трудом дотягивались до верхних нот, которые в студии звучали безупречно. 7 июня 1977 года версию из Earl's Court записали для концертного альбома Live Killers.
Позже Мэй исполнял '39 сольно, в 1994 году в лондонском Brixton Academy. В 2005-м она вошла в Return of the Champions с Полом Роджерсом.
Ещё одно совпадение, которое трудно не отметить: '39 — тридцать девятая по счёту песня в дискографии Queen на альбомах. Случайность, но для трека об играх со временем — красивая.
